Это было счастье в чистом виде, грубое, природное, вулканическое. Это было лучше всего.
Лучше наркотиков, лучше героина. Лучше, чем допинг, кокс, крэк, дурь, гашиш, марихуана, конопля, кислота, ЛСД и экстази.
Лучше, чем секс, фелляция, групповуха, мастурбация, тантризм, камасутра, „тайская тележка“.
Лучше, чем арахисовое масло, бананово-молочный коктейль.
Лучше, чем трилогия Джорджа Лукаса.
Лучше, чем все „Маппет-шоу“, чем конец 2001 года.
Лучше, чем виляющая бедрами Мерилин, Лара Крофт, Наоми Кэмпбелл, и лучше, чем родинка Синди Кроуфорд.
Лучше, чем соло Хендрикса, чем шаги Нила Армстронга по Луне, чем хоровод вокруг елки, чем состояние Билла Гейтса.
Лучше, чем все трансы Далай Ламы, чем все уколы тестостерона Шварценеггера и коллагеновые губы Памелы Андерсон.
Лучше, чем Вудсток и оргазмические рейвы.
Лучше глюков Де Сада, Рембо, Моррисона и Кастанеды.
Лучше, чем свобода.
Лучше, чем жизнь.

 

Раньше я часто рассказывал эту истроию.
В начале девяностых я пошел с Адамом, моим приятелем по колледжу, на "Генри: портрет серийного убийцы" в "Феникс синема", расположенном в Ист-Финчли. Это не был обычный показ. Лондонский журнал "Тайм-аут" устроил специальный просмотр с последующей дискуссией, которую возглавляли двое: сторонник цензуры и, соответственно, ее противник. К ним присоединился журналист  "Тайм-аут", первым написавший рецензию на фильм. Зал был набит битком, и после просмотра кипели страсти. Я помню, неожиданно поднялась женщина в фиолетовой шляпке, сидевшая на два ряда впереди нас, и дрожавшим от гнева голосом начала поносить журналиста. Она кричала, что в его рецензии не было сказано, насколько это фильм тяжелый. Она прочитала ее, пришла на просмотр и теперь чувствует себя шокированной, даже вываляной в грязи после всех этих сцен убийств и членовредительства, свидетельницей которых ей пришлось стать. "Вам следовало предупредить нас", начала она говорить, когда мужской голос с задних рядов прокричал:"А какого хрена ты еще ожидала: фильм вроде бы называется не "Генри - слоненок"?"
Все вокруг засмеялись. Я хочу сказать, что, действительно, стоял громкий смех, несдерживаемый хохот. Даже на лице женщины в лиловой шляпе промелькнула улыбка.
Что касается меня, я не мог перестать смеяться; пятнадцать минут спустя, когда все вокруг уже углубились в самодоврльные разглагольствования о сбалансированности взаимодействия зрителя и автора, я все еще хихикал, сдерживая дыхание, уставившись в заплеванный окурками багровый пол с россыпями попкорна. Мне кажется, что я в большом долгу перед тем мужчиной; я думаю, что то был момент, когда восьмидесятые отпустили меня или, по крайней мере, их серьезность отпустила меня.
Недавно я встретил Адама: мы вспомнили об этом случае, и Адам сказал мне, что мужчина, тот, который крикнул, что фильм называется не "Генри - слоненок", умер. Оказалось, что тот был другом его приятеля, и Адам совершенно случайно узнал, что тот умер, но не знал от чего.
И теперь я не могу больше рассказывать эту историю. По крайней мере, так, как раньше. Это, похоже, вторая волна серьезности.

Д. Б. 1999